Новости
Публикации

«Неопубликованная статья» Кима Филби

Разбирая личный архив Кима Филби после его кончины, вдова Руфина Ивановна обнаружила небольшую папку с материалами, которые никто до этого не видел. Среди них был черновик статьи, содержащей рекомендации оперработникам о том, как им следует инструктировать находящихся у них на связи агентов на случай провала. В этом интереснейшем материале Филби подробно разбирает ошибки при допросах на примере провалов известных советских «атомных» агентов Аллана Нанн Мэя и Клауса Фукса. Выдающийся разведчик ХХ века убедительно доказывает, что при другой линии поведения, которую должны были подсказать курирующие оперативные работники, обоим ученым, вполне вероятно, удалось бы избежать тюремного заключения. Дата написания статьи, к сожалению, не известна, равно как и причина, по которой она не была использована если не в открытой печати, то хотя бы для целей обучения молодых советских разведчиков.

В этой статье предлагаются ответы на ряд вопросов, которые могут возникнуть в связи с выдвижением про­тив агента обвинений в шпионаже. Материалы почерп­нуты из практики работы английских и американских спецслужб, известной мне из собственного опыта. Но ответы эти вполне применимы также к другим запад­ным нациям и даже некоторым странам «третьего ми­ра», правовые системы которых построены по западно­му образцу.

Все многообразие вопросов можно свести к двум основным:
(I) Должен ли агент в случае обвинения его в шпио­наже признать вину или отвергать ее?
(II) Должен ли оперативный работник инструктиро­вать находящуюся у него на связи агентуру о линии по­ведения в случае допроса или ареста: а) если агент про­сит об этом; б) даже если он об этом не спрашивает?

Прежде всего хотелось бы отметить, что у меня лич­но никогда не возникало на сей счет никаких сомне­ний, поскольку я исходил из простейшего логического построения, силлогизма.

Главная предпосылка: сообщать противнику инфор­мацию нельзя.
Дополнительная предпосылка: признание предостав­ляет в распоряжение противника информацию.
Вывод: исходя из этого, признаваться нельзя.

Проблема, однако, в том, что этот силлогизм при­меним только к агентуре, работающей на идейной основе. Те, кто работает не по идейным соображениям (например, за деньги), не рассматривают противостоя­щие им контрразведывательные службы в качестве «противника» с твердыми идеологическими установка­ми. Наоборот, такие люди надеются на то, что полное признание может смягчить наказание, и, соответствен­но, идут на сотрудничество с контрразведкой. Более то­го, даже идеологически мотивированные агенты не все­гда до конца осознают всю силу вышеприведенного силлогизма. Столкнувшись с обвинением, они могут подумать, что контрразведка все знает, а следовательно, признание ничего не добавит к тому, что уже известно, хотя — опять-таки — способно снизить степень наказа­ния.

За годы работы в контрразведывательном подразде­лении СИС, поддерживавшем тесные контакты с МИ-5 (и соответствующими службами США), я все более убеждался в том, что мое логическое построение — единственно верное, причем, что не менее важно, для любого агента, на какой бы основе он ни работал. Я ис­хожу из того, что если контрразведка на основе имею­щихся в ее распоряжении доказательств убеждена в на­рушении тем или иным индивидуумом закона о госу­дарственной тайне, этого еще недостаточно. Для того чтобы привлечь подозреваемого к судебной ответствен­ности, она должна представить доказательства, способ­ные убедить жюри присяжных заседателей в том, что подсудимый действительно виновен «вне всяких со­мнений».

А это не так-то просто. Иногда доказательства исхо­дят из таких деликатных источников, что их невозмож­но привести в суде, иногда — от агентов, появление ко­торых в судебном заседании способно подорвать опера­тивные возможности последних или даже поставить под угрозу их самих и их связи. В других случаях это могут быть полученные незаконным путем, а следовательно, неприемлемые для суда улики, как, например, несанк­ционированный радиоперехват. Наконец, всегда оста­ется вероятность того, что жюри подвергнет сомнению правдивость и точность показаний свидетелей обвине­ния. Иными словами, путь, по которому продвигается обвиняющая сторона, усыпан шипами. Наилучший способ избавиться от подобных неприятностей — скло­нить подозреваемого человека к саморазоблачению.

Это незамедлительно освобождает процесс от юридиче­ских споров по поводу законности, обеспечивает безо­пасность секретных источников, от которых поступили улики, и делает поведение присяжных заседателей бо­лее предсказуемым.

Если же подозреваемый отказывается признать свою вину, то он тем самым перекладывает все сомнения и трудности на обвиняющую сторону. Не исключено, что в ситуации, когда источники занимают слишком «дели­катное» положение или когда улики недостаточно убе­дительны и требуют дополнительной независимой экс­пертизы, контрразведка может вообще отказаться от су­дебного преследования. Если дело все же открыто, компетентный адвокат способен добиться оправдатель­ного приговора, подвергая сомнению достоверность улик и доверие к свидетелям. Даже при самом неблаго­приятном раскладе, то есть в случае успешного обвине­ния, можно найти утешение в том, что вы обрекли штас- ти на затяжную битву, — это лучше, чем преподнести им победу на блюдечке.

С учетом всего сказанного мой ответ на первый во­прос — однозначная рекомендация всем агентам никог­да, ни при каких обстоятельствах, даже если перед ними лежат доказательства, не признавать свою вину. Отри­цай все, и у тебя появится шанс избежать привлечения к суду, а если это все-таки произойдет, то тебя могут оправдать.

Теперь о втором общем вопросе: должен ли опера­тивный работник инструктировать свою агентуру о ли­нии поведения в случае допроса или ареста?

Мне известны два случая, когда агенты задавали своим офицерам разведки этот вопрос и оба раза полу­чали уклончивый ответ. Я могу по памяти точно проци­тировать один из них: «Если мы с вами будем делать все правильно, такой проблемы не возникнет».

На мой взгляд, подобная уклончивость была вызва­на заботой о психологическом состоянии агента. Нехо­рошо, если агент только и делает, что думает о вероят­ности провала. Но всегда ли следует руководствоваться только психологическими соображениями? Думаю, что нет.

В послевоенные годы наблюдается поток газетных публикаций о шпионаже и контршпионаже, на эту тему пишутся серьезные книги и шпионская беллетристика. Любой агент, сообщающий секретные сведения несан­кционированному партнеру, не может время от време­ни не задумываться о возможном провале — если, ко­нечно, он начисто не лишен воображения. И если уж он спрашивает об этом, то, вероятно, потому, что данная проблема его волнует. Это тонкий вопрос, заслуживаю­щий тонкого ответа.

На мой взгляд, даже если агент не спрашивает, его все равно следует проинструктировать. Но здесь мы вступаем на зыбкую почву, ибо многое зависит от ха­рактера агента и его взаимоотношений с оперработни­ком.

АЛЛАН НАНН МЭЙ
В сентябре 1945 года в Канаде перебежал на сторону противника Игорь Гузенко, шифровальщик советского военного атташата в Оттаве. Для того чтобы добиться доверия канадцев и завоевать право на политическое убежище, он прихватил с собой ряд конфиденциальных и секретных документов. Среди них были две свежие шифртелеграммы: из Оттавы в Москву и из Москвы в Оттаву.

В первой телеграмме речь шла о том, что некий «Алек» переводится по работе из Канады в Англию и сообщались подробные условия предполагаемой явки в Лондоне. В ответном послании условия явки были за­бракованы и вместо них предлагался другой вариант — встреча в пабе около Британского музея в определенное вечернее время, вскоре по прибытии «Алека» в Англию.

Как сообщил Гузенко представителям канадской спецслужбы — Королевской канадской конной поли­ции (подразделение безопасности), под псевдонимом «Алек» скрывался Аллан Нанн Мэй, английский физик, работавший в ядерном центре Чок Ривер в провинции Онтарио.

В лондонскую штаб-квартиру СИС шифровка от ка­надцев пришла через британское бюро координации по вопросам безопасности в Нью-Йорке. Заниматься этой информацией должен был я — в качестве руководителя R-9, подразделения СИС, ответственного за работу на участке антисоветской и антикоммунистической деяте­льности. Поскольку Мэй был британским подданным, моим первым долгом было оповестить Роджера Холли- са, занимавшегося тем же кругом вопросов в контрраз­ведывательной службе МИ-5.

Сообщив Холлису суть шифровки по телефону, я договорился с ним о встрече тем же утром. К моему приходу Холлис успел выяснить (видимо, в британском ядерном исследовательском центре Харуэлл), что Мэя действительно переводят из Канады в Англию. Если па­мять мне не изменяет, он, кажется, уже находился в от­крытом море на борту парохода.

И Холлис, и я ясно понимали, что Гузенко говорит правду. Сложно было представить, зачем ему потребо­валось называть «Алеком» Мэя, если бы это в действи­тельности было не так. Вряд ли рядовой советский шифровальщик когда-либо узнал о Мэе, если бы тот не поддерживал какую-то связь с советским посольством. Наводила на размышление и схожесть псевдонима «Алек» с первой частью имени Мэя — Аллан. Совпада­ло с телеграммой также то, что Мэй переводился по ра­боте из Канады в Англию.

По приглашению Холлиса к нам присоединился ру­ководитель юридической секции МИ-5. Он согласился с тем, что информация выглядела убедительной, но в то же время твердо настаивал на том, что ее недостаточно для возбуждения судебного иска. Для того чтобы след­ствие в отношении Мэя завершилось успехом в суде, необходимо было доказать:
а) Что телеграммы подлинны. (Гузенко имел в посо­льстве доступ к канцелярским принадлежностям, пи­шущим машинкам, штампам, печатям и т. п. и поэтому был в состоянии изготовить телеграммы сам. С какой целью? Чтобы увеличить размер денежного вознаграж­дения за свою измену.)
б) Что за псевдонимом «Алек» действительно скры­вается Мэй. (То обстоятельство, что его переводили по работе, наводило на определенные мысли, но ни в коей мере не убеждало. Гузенко мог где-то узнать о предсто­ящем переводе и использовать этот факт для фабрика­ции доказательства.)

Короче говоря, получалось так, что весь иск будет базироваться на ничем не подкрепленных уликах, полу­ченных от Гузенко. Предположим, продолжал разви­вать свою мысль юрист, что Мэй откажется признать себя виновным. Кому в таком случае поверит жюри, со­стоящее из британских граждан: видному британскому физику или советскому шифровальщику сомнительно­го происхождения? Юрист был убежден, что директор государственной прокуратуры откажет в возбуждении судебного иска на основании только имеющихся в рас­поряжении МИ-5 улик.

Исходя из этого, требовалось собрать дополнитель­ные доказательства. Вполне очевидно, что в качестве первого шага надо было попытаться поймать Мэя с по­личным на встрече с советским представителем.

В тот же день после обеда мы вторично встретились с#nb
sp;Холли- сом, на этот раз в присутствии Леонарда Бэрта. Про­фессиональный сотрудник Департамента криминаль­ных расследований (CID), Бэрт был прикомандирован к МИ-5, где в его обязанности входило: а) связь со Скотленд-Ярдом и б) допросы подозреваемых лиц. Бы­ло решено, что Бэрт обеспечит с помощью CID тщате­льное наблюдение (силами переодетых в штатское со­трудников) за пабом в день ожидаемой встречи. Сам Мэй также будет взят под круглосуточное наблюдение, а его телефон поставлен на прослушивание. (Само со­бой разумеется, я при первой же возможности сообщил обо всем этом советской стороне; не помню только точ­но, с каким разрывом во времени.)

И вот наступил день, когда должна была состояться явка. Переодетые люди Бэрта заняли исходные пози­ции. Но ничего не призошло. Советский представитель так и не появился; Мэй провел целый день в своей квартире, разговаривая — если верить вмонтированно­му в телефон подслушивающему устройству — лишь с самим собой. Ни одного слова из его болтовни нельзя было различить. То, что советский разведчик не вышел на явку, было понятно — сработало мое предупрежде­ние. Но почему не вышел Мэй? Может, он решил пре­кратить агентурную работ)? Или его тоже успели преду­предить за такое короткое время? У меня не было отве­тов на эти вопросы.

Теперь уже британская сторона попала в затрудни­тельное положение. Невыход Мэя на явку можно было истолковать как доказательство ложности информации, полученной от Гузенко, или просто как его ошибку. Проведя еще одно совещание, мы решили поручить Бэрту совершить прямой подход к ученому-ядерщику и попытаться добиться от него признания. В назначен­ный день Бэрт отправился на квартиру к Мэю.

Я вновь очутился в кабинете Холлиса, чтобы выслу­шать отчет Бэрта. Первая попытка оказалась неудач­ной: Мэй отверг предъявленные ему обвинения. Но Бэрт был опытным и грамотным специалистом по час­ти допросов. Он заявил, что дает Мэю сутки «на раз­мышления», и на следующий день вновь приступил к атаке.

Со второй попытки Бэрту удалось добиться успеха. Мэй подписал признание, чрезвычайно короткое и не­полное. В нем в основном говорилось, что он сообщал некоторую (не уточнено, какую именно) информацию советскому представителю (безымянному), а также пе­редал ему маленький образец обогащенного урана-235.

Этого, однако, оказалось достаточно для того, чтобы возбудить судебный иск.
Английской стороне предстояло преодолеть еще од­но препятствие. В процессе выбивания из Мэя призна­ния Бэрт не сделал предупреждения, требующегося по закону при любом полицейском допросе, а именно: «все сказанное вами будет запротоколировано и может быть использовано против вас». С точки зрения юриди­ческой техники признание Мэя было получено неза­конным путем и поэтому не могло фигурировать в суде в качестве улики.

Сильный адвокат был бы способен на основании этой зацепки аннулировать иск. Но Мэй, к сожалению, не располагал достаточными средствами для того, чтобы оплатить услуги опытного защитника. На суде, где я присутствовал вместе с Холлисом и Бэр- том, он был представлен своим стряпчим, который, собственно, упомянул «явно незаконный способ» полу­чения признания.

«Но, — тут же добавил он, — я не со­бираюсь в подробностях останавливаться на этом пунк­те». Я видел, как после этих слов счастливо заулыбался Бэрт. Последняя линия обороны Мэя пала без боя.
Представим теперь, что Мэй отверг все выдвинутые против него обвинения. Я уже высказывал мнение, что в таком случае не было бы судебного иска. Но, для того чтобы еще более подробно исследовать его положение с точки зрения закона, давайте предположим, что власти все же решили привлечь его к суду. Как развивался бы процесс?

Прокурор, выдвинув обвинение в шпионаже и стол­кнувшись с опровержением Мэя, должен был бы пред­ставить в качестве доказательств две шифртелеграммы, которыми обменялись Оттава и Москва. Ему также пришлось бы представить в качестве свидетеля живого Гузенко. Тому предстояло дать клятву в том, что: а) дан­ные телеграммы действительно являются документами, которыми обменялись Оттава и Москва, и б) что упоми­наемый в телеграммах «Алек» есть не кто иной, как
Мэй. Мэй тут же заявил бы, что ничего не знает об этом
деле.

Нет никаких сомнений в том, что компетентный ад­вокат без особого труда разрушил бы судебный иск. (По британским законам прокурор должен доказать вину подсудимого «вне всяких сомнений».) Зашита постара­лась бы всячески подчеркнуть то обстоятельство, что Гузенко является предателем; следовательно, его лич­ность внушает подозрение. Будучи знакомым с совет­ским секретным делопроизводством, он мог подделать телеграммы, с тем чтобы заручиться доверием канад­ских властей. Даже если телеграммы подлинные, Гузен­ко мог преднамеренно отождествить «Алека» с Алла­ном; или же его могли ввести в заблуждение; он мог, наконец, просто ошибиться. Короче говоря, вся струк­тура обвинения увязла бы в неясностях и сомнительных моментах.

Обвинительного вердикта со стороны присяжных заседателей можно было ожидать в одном из двух случа­ев (или в обоих из них): а) если бы Мэй произвел на жюри исключительно плохое впечатление; б) если бы все дело испортил адвокат своими неумелыми действи­ями.

С учетом вышеизложенного, я не сомневаюсь в пра­воте юриста из МИ-5, заявившего, что директор госу­дарственной прокуратуры откажется возбуждать судеб­ный иск.

КЛАУС ФУКС (1949−1950)
Если в случае с Мэем британским властям при­шлось столкнуться с юридическими сложностями, дело Фукса оказалось гораздо более трудным, причем не то­лько в юридическом, но и в оперативном отношении.
Здесь не фигурировало советских шифртелеграмм; не было и необходимости заставлять свидетеля давать клятву. В данном деле единственной уликой являлось толкование ряда шифрсообщений, которыми обменя­лись в период между серединой 1944 и серединой 1945 годов Нью-Йорк и Москва. Телеграммы эти перехвати­ли и расшифровали соответствующие англо-американ- ские спецслужбы. Было их относительно немного, к то­му же некоторые не поддавались прочтению по причи­не несовершенства системы перехвата и недостаточного знания шифра.

Тем не менее из указанных телеграмм явствовало, что советские спецслужбы в Нью-Йорке получали ин­формацию от некоего источника в центре ядерных ис­следований Лос-Аламос. Тщательное сопоставление хронологии телеграмм с зафиксированными передви­жениями сотрудников Лос-Аламоса позволило с опре­деленной долей уверенности заключить, что источ­ником этим является Фукс. К данному заключению пришли в результате почти годичного анализа и рассле­дования, проводившегося преимущественно на основе негативного подхода: путем исключения лиц, не подхо­дивших под то, о чем говорилось в телеграммах, и исхо­дя из предпосылки о существовании только одного по­дозреваемого.

Так вот, именно это и представляло собой непрео­долимое юридическое препятствие. Согласно британ­скому законодательству, материалы радиоперехвата не могут сами по себе фигурировать в суде: во-первых, слишком высока вероятность ошибки при прочтении перехваченного текста; во-вторых, нет никаких доказа­тельств того, что сигналы были направлены именно той организацией, которой их стремятся приписать спец­службы. По закону требовалось бы найти советского официального представителя, готового клятвенно под­твердить, что телеграммы действительно исходили из МГБ и предназначались для Фукса. В данном конкрет­ном случае такого представителя не было, и, следовате­льно, перехваты не могли фигурировать в качестве улик. (Даже если бы советский представитель имелся, судопроизводство столкнулось бы с такими же трудно­стями, как в случае с Гузенко: ничем не подкрепленные обвинения советского перебежчика против видного ученого.)

В этом заключалась юридическая сложность. Но су­ществовало еще и непреодолимое препятствие с точки зрения процедуры разведывательной работы. В Соеди­ненном Королевстве и США материалы радиоперехвата классифицируются высшим грифом секретности. Меж­ду спецслужбами этих двух стран существует догово­ренность о том, что сам факт ведения радиоперехвата, не говоря уже о перехваченных материалах, содержится в секрете от тех, кому это не положено знать. (Было, ко­нечно, немало утечек по мере того, как сотни людей, занимавшихся в годы войны перехватом и криптогра­фией, возвращались к гражданской жизни. Но принци­па этого по-прежнему придерживаются. Как правило, власти с неохотой идут на судебное преследование лиц, виновных в утечке, поскольку не хотят привлекать вни­мание общественности к столь деликатной проблеме.)

Мне могут сказать, что возможно ведь и закрытое заседание суда. Правильно. Но это означает лишь отсе­чение публики, прессы и небольшого числа мелких слу­жащих. Даже в закрытом заседании участвуют судья, секретарь суда, прокурор и адвокат со своим помощни­ком, двенадцать членов жюри присяжных заседателей и сам обвиняемый. При таком разнообразном собрании людей практически невозможно обеспечить должный уровень секретности. Взять хотя бы обвиняемого, кото­рый, если его найдут виновным и заключат в тюрьму, способен сообщить информацию буквально сотням своих товарищей по заключению, а те распространят ее еще шире после возвращения на волю. Поэтому спец­службы не пошли бы на слушание дела даже в закрытом заседании.

Как только подозрения в отношении Фукса выкрис­таллизовались (к тому времени он работал уже в Хару­элле), МИ-5 установило за ним наружное наблюдение. Но эта мера не принесла никаких результатов. Может быть, он пользовался методами связи, которые наблю­дение было не в состоянии зафиксировать? В МИ-5 опасались, что это именно так, и решили, что продол­жительное и, возможно, безрезультатное наблюдение слишком рискованно: находясь «под колпаком», Фукс мог продолжать передавать важную информацию. Контрразведка вознамерилась попытаться силой вытя­нуть из него признание — и преуспела.

Как и в случае с Мэем, обвинение в суде было вы­строено исключительно по принципу саморазоблаче­ния подозреваемого лица. Не будь его исповеди, про­цесс вообще не состоялся бы.

Дополнительный штрих к делу Фукса. Небезынте­ресно отметить, что спустя несколько месяцев из того же источника поступила информация о сотрудничестве с нашей службой Маклина. И опять, по тем же причи­нам, британская контрразведка столкнулась с невоз­можностью открыть судебное дело без саморазоблаче­ния подозреваемого; в связи с этим было принято ре­шение допросить Маклина 28 мая 1951 года.

Дальнейший ход событий не требует комментариев, ибо Маклин, как известно, покинул Британию 25 мая.